Веселые бриджики по колено, сексуальная кофточка в обтяг, почти солдатские сапоги, очочки а-ля Гарри Поттер и очень прямая спина. О своем отце-коммунисте, детских невзгодах и четырех мужьях расcказывает Ирина Хакамада.

Вот она вся – Ирина Хакамада: жесткая и женственная, серьезная и смешная. К ее политическим взглядам можно относиться по-разному. Но то, что она – человек живой, непосредственный и легкий, видно невооруженным взглядом. А вот детство Ирины было не таким уж безоблачным. Впрочем, слово самой героине:

– Я росла ребенком-аутистом. Папа – иностранец, японец самурайских кровей, – хоть и получил советское гражданство, но по-русски говорил плохо. Поэтому влияния отца почти не было. А мама – учительница, с утра до вечера в школе: классное руководство, тетрадки... Она приходила домой и падала от усталости. Мной никто не занимался, постоянно пристраивали в детские сады, пионерские лагеря. В первом классе я уже приходила одна из школы домой. Мама оставляла тесто, и я пекла себе оладьи на обед. Жили мы в большой коммунальной квартире с соседями. Но несмотря на это, я росла в своем, очень замкнутом мире. Это было какое-то глобальное космическое одиночество.

Я очень страдала. И в четырнадцать лет поставила себе задачу cтать более общительной. В итоге в пионерском лагере попробовала восстать против плохих порядков, стала лидером протестующей группы детей. Я очень рисковала. Нам, взбунтовавшимся детям, пообещали, что выгонят с работы наших родителей. Но, слава Богу, не выгнали, только попугали. С этого момента и началось преодоление себя.

– Родители вас наказывали?

– Я была очень дисциплинированным ребенком. И если прогуливала уроки или получала двойку, то так мучилась угрызениями совести, что родителям уже и не надо было стараться. Помогали ли мне родители в учебе? Помню, в первом классе я никак не могла нарисовать большую звездочку, ее надо было с помощью треугольника сделать абсолютно симметричной. Мы с мамой бились, но ничего не получалось. Пришел папа и быстренько нарисовал мне звездочку. Папка вообще был такой умный! Он меня учил считать, пришивать пуговицы, стирать белье, готовить еду…

– Включая фирменное японское блюдо – жареную селедку?

– Ух, какая же это была вкуснятина! Папа покупал селедку, но не в банках, а развесную – мелкую и дешевую, в огромных количествах и жарил ее в соевом соусе. Представьте: коммунальная квартира – и этот дикий запах! Соседи закрывали двери, мама хваталась за голову и кричала: не могу больше переносить эту самурайскую еду! А я тихо выползала на кухню, ждала терпеливо, когда папа сварит рис без соли и сахара, а потом мы сидели вдвоем и пиршествовали.

– Раскосые глаза, самурайская еда… Вы с самого детства осознавали свою непохожесть на сверстников?

– Да, и это не доставляло никакого удовольствия. Я мечтала о косичках, белых волосах, голубых глазах, мне хотелось ничем не отличаться от девочек славянской внешности. Детский мир очень жесток. Меня часто обзывали, подчеркивая происхождение, дразнили китаезой… Это оскорбляло. Но в неприятностях, наверное, и ковался мой железный характер.

– У вас были карманные деньги, вас баловали?

– Когда мне исполнилось пятнадцать лет, отец сказал: я за тебя больше не отвечаю. Такой уж он был человек. Материально он мне больше не помогал. А мама – учительница – хоть с утра до вечера работай, ничего особенного не выработаешь. В общем, баловать меня особой возможности не было.

– Обида на отца осталась?

– Нет. Он для меня был огромным авторитетом. Он прошел нелегкий жизненный путь: коммунистическое подполье в Японии, аресты, пытки… Потом бежал в Россию. Эмиграция, другая страна, встреча с моей мамой, новая любовь, новая семья… Все это очень непросто. Я склоняю голову перед личностью отца. И за то, что он мне не помогал, я даже благодарна. Я тоже стала личностью и теперь опираюсь только на саму себя, меня не так легко сломать.

– Вы тяжело перенесли развод родителей?

– Они развелись очень поздно, когда у меня уже родился сын. Я не убивалась особенно, потому что понимала, что у родителей уже ничего не получается, слишком уж у них разный мир. После развода у мамы остались какие-то обиды, а отец, невзирая ни на что, все равно хотел общаться. Он приезжал каждое воскресенье, привозил мне фрукты, огурцы. В 1991 году он умер.

– Ваш отец был ортодоксальным коммунистом. Вы же придерживаетесь либеральной позиции. Фрейд наверняка сказал бы, что своими политическими взглядами вы подсознательно мстите отцу за несчастливое детство. Это так?

– Нет, не так. Моя позиция формировалась в студенческом возрасте, когда я прочитала много литературы, в том числе и запретного Солженицына. Кстати, мы с отцом часто спорили о политике, и со временем он часть моих доказательств принял. Потому что когда он посетил свою страну Японию, ему там вдруг неожиданно понравилось. Он оттуда эмигрировал во время Второй мировой войны с полным убеждением, что эта милитаристская держава не имеет будущего. Но когда увидел Японию в восьмидесятые годы, он задался вопросом: почему рынок в Японии процветающий, а в такой вроде идеальной политической модели, как Советский Союз, – пустые прилавки.

– Папу похоронили здесь?

– Он попросил разделить прах. Его кремировали, и теперь у него два приюта – в Москве и на семейном кладбище под Иокогамой в маленьком буддистском храме, где он покоится со своими родственниками. Он умер, как жил, – на две страны. А я общаюсь с его детьми от первого брака и этим поддерживаю связь с папой. Мой старший брат – политолог. Он знает всех наших политиков, и все знают его – от Зюганова до Путина. Брат консультирует японское правительство. Он очень принципиальный и независимый: даже когда кабинеты министров с ним не соглашались, он не менял своих взглядов, а просто отходил в сторону. Впрочем, в открытое противостояние он не идет, предпочитает жить более спокойно. Он очень добрый. Обожает своих детей, внучку. И он тоже очень смешной.

– Почему тоже?

– Ну я же смешная. Я воспринимаю жизнь слишком радостно и ярко. Это плоды позднего созревания. Я стала взрослой женщиной намного позже, чем все остальные. В детстве мне так многого не хватало, что я сейчас это компенсирую и радуюсь жизни, как ребенок. Брат у меня такой же. Например, в свои шестьдесят лет он купил мотоцикл «Харлей». Это большой мотоцикл, а брат у меня маленького роста. Так ему пришлось переделывать сиденье, чтобы ноги доставали до педалей. Япония – горная страна, и брат уже переломал себе все ребра. Но мужественно отстаивает свое право на это хобби.

– Ирина, а когда вы в первый раз влюбились?

– В четырнадцать лет в Крыму. Познакомилась с каким-то молодым человеком, быстро ему объяснилась в любви. Он так же быстро ответил, что меня не любит. Я сильно страдала – недели две.

– Вам мужчины вообще часто отказывали во взаимности?

– Редко. Но бывало. Думаю, это случалось из-за того, что выглядела я очень скромно. В советские времена я была преподавателем вуза, ассистентом, потом доцентом. До этого работала в НИИ Госплана, у меня был образ отличницы, тихой-тихой. Я носила шотландские юбки, жуткие водолазки-макаронки и учительскую прическу – пучок. Единственное, что меня отличало, – осанка. Я всегда сидела с прямой спиной. И про меня говорили: она, конечно, неинтересная, но сидит, как королева. Потом, когда я занялась частным бизнесом, изменилась очень резко: отрезала волосы, поменяла весь гардероб и купила свою первую машину. Автомобиль окончательно раскрепостил меня, я стала ощущать себя хозяйкой собственного корабля. В отношениях с мужчинами тоже изменилась. Я больше никогда не проявляла инициативу. Даже если мне мужчина был интересен, я всегда уходила в сторону с мыслью: пусть за мной ухаживают, пусть меня добиваются, мне первые звонят.

– В итоге – четыре брака. Разводились, потому что перерастали своих мужчин?

– По-разному. В первом случае переросла, во втором – он влюбился в молодую женщину. Но c каждым из мужей расставалась очень по-доброму, без скандалов, раздела имущества. Одному мужу я добровольно отдала квартиру, а третий муж при разводе, наоборот, ничего не взял.

– Сын никогда вас не корил за обилие мужей?

– Мои разводы он переживал мучительно, но всегда говорил: делай, как тебе лучше. Впрочем, жизненный урок Данила, наверное, извлек. Создав собственную семью, он живет с мыслью, что это навсегда и что никаких разводов в его жизни не будет.

– Вы воспитывали сына иначе, чем воспитывали вас?

– У меня в детстве не было бабушки с дедушкой. Дедушку с маминой стороны репрессировали, он умер в сталинских застенках. А бабушка повесилась. Моему же сыну повезло: в его детстве была моя мама. Плюс я извлекла какие-то уроки из собственного детства. Например, мой папа шикарно играл в теннис, но меня так и не научил. Он прекрасно катался на коньках – я до сих пор кататься не умею. Он катался на велосипеде, я с трехколесного на двухколесный не пересела... Зато когда у меня появился Данила, а во втором браке – еще и приемный сын, я мальчишек принялась воспитывать в спортивном духе: записала в секцию каратэ, на коньках учила кататься, сама не умела – в валенках стояла на катке, – а их гоняла клюшкой. Я дала детям хорошее образование: французскую спецшколу, в девятом классе записала их в экономическую школу, помогла поступить в МГУ... Мной родители так не занимались.

Знаете, мне ведь непросто было. Двое маленьких детей, зарплата в 120 рублей. Нужно детей вывезти отдыхать. А на какие шиши? Вот мы с матрасами и подушками отправлялись в Литву, на озера. Литовцы сдавали избушки нетопленые, платить за них нужно было очень мало. Мы ходили в длинные походы, собирали ягоды, разводили костер. Я, кстати, до сих пор одной спичкой умею это делать. Было тяжело, холодно. Но мой второй муж придумывал какие-то игры, делал мальчишкам ружья из веточек… Вот такой романтически нищий отдых.

А в обыденной жизни денег не хватало даже на нормальную, качественную еду. Был дикий случай, когда муж плюнул и пришел однажды домой с импортной курицей в руках. Я спросила: откуда?! У нас же нет денег! Он в ответ: я больше не могу, я своровал эту курицу.

– Когда появились первые «большие» деньги, на что вы их потратили?

– Первыми «большими» деньгами стала компенсация за защиту кандидатской диссертации. Я отложила часть денег на продукты. А остальные… Мне всегда хотелось иметь теплое осеннее пальто. И я рванула в ГУМ, купила финское пальто 54-го размера. Мне казалось, что это очень стильно – вещь, болтающаяся на плечах. Когда я в огромном сером пальто пришла домой, моя семья хохотала страшно. Наверное, это были первые попытки создания индивидуального стиля.

– Кроме огромного пальто, в вашем гардеробе был еще тулуп ночного сторожа?

– Ну да, после того, как закончила аспирантуру, я никак не могла со своей фамилией и происхождением найти работу. А деньги были нужны позарез. И я пошла на преступление: по ложным документам, потому что нельзя было с высшим образованием работать сторожем, устроилась в кардиологический центр. Ночью сидела в валенках, слушала, как шуршат крысы с мышами, ревела и думала: Господи, что со мной будет, как же мне выпутываться из всего этого?

– Могли ли вы тогда мечтать о том, что станете кандидатом в президенты?

– Знаете, я убеждена: человек ходит по некой карте, которая кем-то нарисована. Всегда есть предназначение. Другое дело, что надо его почувствовать, уловить, не пройти мимо… Судьба нам возвращает не только наши поступки, но и поступки наших близких, и вы тащите на себе этот груз и расплачиваетесь порой за то, чего и не совершали. Поэтому я пытаюсь не делать зла. Это очень тяжело – нести в сердце всепрощение. Но я стараюсь.

– К таким фатальным мыслям вас, наверное, во многом подвигла болезнь дочери?

– Действительно, это было ударом судьбы: лейкоз. Сейчас мы закончили лечение. Дай Бог, чтобы болезнь не повторилась. Машенькин недуг совпал с моей президентской кампанией. Представьте, в каком состоянии я находилась?! Но врачи сказали: Маше не нужна сломленная мать, идите, боритесь, ребенок почувствует вашу энергию. И тогда у него появится шанс. Если вы будете сидеть рядом и умирать от тоски, Маша не выздоровеет. Врачи оказались правы.

– Какая она – Маша?

– Она такой… самураец. Очень принципиальная. Никогда не станет делать того, что считает неправильным. Был смешной случай: ей было два года, она хотела съесть какую-ту сушку, а я не давала. Машка устроила истерику. Ну я тут же сломалась и сунула ей эту сушку. Так она мне ее бросила в лицо. Такой гордый ребенок.

Я постоянно говорю Машке, что она самая умная, самая красивая. Сейчас я мудрая и понимаю: главное – чтобы у ребенка не было комплексов, чтобы он чувствовал себя уверенным в жизни.

– Наверное, здорово быть мамой первоклашки и одновременно бабушкой?

– Внучка живет с родителями, молодежь у меня самостоятельная. Невестка – топ-менеджер в одной из крупных компаний, сын – финансовый вице-президент маленькой компании. Они по ипотеке взяли квартиру, сами выплачивают кредит. Принципиально не помогаю сыну материально. Я ему обеспечила образование. А дальше он сказал: сам. У меня ребята честные, работящие, 25 учебных курсов уже закончили параллельно с работой.

– Какая вы свекровь?

– По-моему, хорошая. Сын женился на девушке, которая старше его, взял, что называется, женщину с ребенком. Я не вмешивалась, любовь – это святое. Если у меня появляются модные тряпки, я заваливаю ими невестку, она счастлива каждый раз получить очередной чемодан.

– Ваш муж Владимир выглядит эдаким плейбоем. Что он за человек?

– Володя уникальный мужчина. Он влюбился в меня, когда я уже была знаменита, и можно было его заподозрить в желании приблизиться к звездности. Но совместная жизнь показала, что ему на эту звездность плевать. Володю не раздражает моя независимость. Он союзник во всех моих проектах.

Когда Машка заболела, мы оба впали в депрессию, потом, когда появился шанс на излечение, мы начали приходить в себя. И тут Володя сказал: тебе нужно участвовать в президентской кампании. Другой бы мужчина возмущался, требовал, чтобы я сидела с больным ребенком. А этот нет. Пришел и сказал: ты можешь сама сдохнуть, сидя здесь, Маше нужна твоя энергия, твое настроение.

– В своей новой и очень откровенной книге «SEX в большой политике» (sex (англ.) – пол. – Прим. авт.) вы смешно рассказываете, как приревновали мужа к подруге. А он вас ревнует?

– Вообще Володя ревнивый. Но он не будет напрягаться при появлении серьезного конкурента. Он не станет устраивать скандалы, а выдвинет альтернативную программу поведения: начнет ходить в спортивный зал, худеть…

– А что, вы ему даете поводы для «альтернативной программы»?

– Да какие поводы? Я давно на это дело рукой махнула (смеется). На поверку все мужики, которые вертятся возле меня с комплиментами, имеют какую-то цель. Про мои «романы» довольно часто пишут, приписали мне в бойфренды Антона Ланге, известного фотографа. А он просто друг.

– Наверное, поэтому именно он вас на обложку книги сфотографировал в расстегнутой кофточке и красном лифчике? Что сказал муж?

– Муж сказал: гениально.

– Похоже, Владимир – человек очень рассудительный. Он когда-нибудь совершал ради вас сумасшедшие поступки?

– Вы с Владимиром уже 10 лет. Как удается сохранять такую романтику в отношениях?

– Рецепт один: давать полную свободу друг другу. И не ревновать. Мы две планеты, и у каждой своя жизнь. Знаю, так относиться к браку непросто. Но если этого не делать, тогда через десять–пятнадцать лет все сдохнет. Мой муж, например, часто в выходные уходит играть в шахматы. У них целая компания мужиков, и они режутся до пяти утра. Другие жены названивают через каждые полчаса, а я – нет, и Володя мне за это очень благодарен. Да, можно вбить себе в голову, что ни в какие шахматы он не играет, что шляется неизвестно где, можно изойтись в ревности, следить и контролировать… Но есть ли смысл в таких отношениях?

– Стихи по-прежнему пишите?

– Нет, не пишу. Стихи ко мне приходят, когда плохо. А сейчас у меня все хорошо.

– Тогда желаю вам никогда не писать стихов.